ОУИ НБ МГУ № 815

О книге Леонида Волкова-Ланнита «Вижу Маяковского»

14 июля 1981
Текст
Close icon
Виктор Шкловский
Виктор Шкловский
Обложка книги Л. <span class="nobr">Волкова-Ланнита</span> «Вижу Маяковского»
Обложка книги Л. Волкова-Ланнита «Вижу Маяковского»

В добавление к двум беседам Дувакина публикуем короткую фонограмму разговора со Шкловским, записанную в 1981 году сотрудником Литературной газеты Владимиром Радзишевским. Эту запись Владимир Радзишевский сохранил, передал в наш архив и написал к ней подробное пояснение для этой публикации:

Летом 1981 года у Леонида Филипповича Волкова-Ланнита вышла книга «Вижу Маяковского». В ней более полутора сотен фотографий поэта (одного и в группах) с рассказами о каждой фотографии.

Волков-Ланнит был знаком с Маяковским, печатал статьи и очерки в журнале «Новый Леф» и даже удлинил свою фамилию, так сказать, с подачи Маяковского.

Маяковский для грубой жизни брал грубые слова. Встречается у него и «лицо», и «щека», но может появиться и «морда», как в поэме «Хорошо!»:

Бьет
мужчина
даму
в морду…

А молодой журналист Леонид Волков в стихах даже «щекам» предпочел изящные старинные «ланиты». Где мог он их увидеть в 20-е годы? Скорее всего у Пушкина, в «Евгении Онегине»:

Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.

Вот Маяковский и вытащил эти волковские «ланиты», которые счел неуместными в стихах о современности, и обыграл в язвительной эпиграмме. Получилось что-то вроде:

Обслюнявит Леонид

всё — от ляжек до ланит.

Или:

Всё облапит Леонид —

от лодыжек до ланит.

Леонид Филиппович уверял, что помнит только рифму, а саму эпиграмму забыл. Может быть, просто не хотел ее разглашать. Но слово «ланит» из этой эпиграммы, удвоив среднюю согласную, присоединил к фамилии и стал Волковым-Ланнитом.

Когда немцы подошли к Москве, за ним в комнатушку на Кузнецком мосту в доме 3 пришли свои.

— За что? — крикнул он, цепко схваченный за руки.

— Да хотя бы за это! — гебист ткнул пальцем в карту с флажками, отмечавшими положение на фронтах. — Ты ждал немцев!

Больше года понадобилось следствию, чтобы обвинить арестанта в антисоветской агитации.

Когда его через годы — в корсете, с перебитым позвоночником — выпустили, он отправился в комнату, из которой его увели, и застал лежащим на диване своего следователя.

Виктор Дмитриевич Дувакин уговаривал Волкова-Ланнита рассказать о себе на магнитофон. А тот показывал прогоревшую половицу — след от печки, в которой во время обыска жгли его бумаги, вытащенные из ящиков стола. И среди них — автографы Маяковского, который уже шесть лет числился «лучшим, талантливейшим поэтом» советской эпохи. Но с его-то зэковским опытом при включенном магнитофоне говорить не соглашался.

Из могилы выроют,

Реабилитируют —

эти строки Ивана Елагина, конечно, и о нем. Реабилитировали Волкова-Ланнита только в 2002 году — через 17 лет после смерти.

Прежде чем взяться за книгу о Маяковском, Волков-Ланнит выпустил книги «В.И. Ленин в фотоискусстве» (1967, 1969), «Искусство фотопортрета» (1967, 1974, 3-е издание вышло посмертно — в 1987-м), «История пишется объективом» (1971, 1980), «Александр Родченко рисует, фотографирует, спорит» (1968)…

И даже в этой последней книге бывший зэк вынужден был лукавить. Уж он-то знал досконально, что такое Беломорканал, который на морозе строили одни заключенные и голыми руками. Знал не хуже, чем Дон-Аминадо, который из далекого Парижа сумел безошибочно все разглядеть: «Когда братская могила роется в длину, она называется каналом».

А Родченко сделал на Беломорстрое две тысячи снимков, взятых на вооружение казенной пропагандой. «Изо дня в день, — беззастенчиво пишет Волков-Ланнит, — его объектив следил за теми, кто впервые в жизни познал радость коллективного труда…»; «Он научился еще зорче подмечать ростки нового в жизни своей страны».

Конечно, Родченко не был единственным, кто пришел в восторг от рабского труда заключенных. По инициативе Горького для 120 писателей и деятелей культуры была устроена совместная экскурсия на Беломорканал. Затем 36 авторов приняли участие в сочинении специальной книги во славу репрессивного аппарата.

Виктор Борисович Шкловский присоединился к этой компании в надежде хоть как-то помочь старшему брату, попавшему в ГУЛАГ. Надежда не оправдалась, брат был расстрелян в 1937 году. У Виктора Борисовича спрашивали, как он себя чувствовал в ознакомительных поездках по Белморлагу. Он ответил:

— Как живая лиса в меховом магазине.

На нескольких фотографиях в книге Волкова-Ланнита о Маяковском вместе с поэтом в кадре — Виктор Шкловский.

Поэтому лучшего рецензента для этой книги нельзя было придумать. И автор созвонился с Шкловским, попросил его написать несколько страниц. Шкловский согласился, но не написать, а наговорить. И я отправился с диктофоном к Шкловскому в писательский дом на «Аэропорте».

Обычно дверь мне открывала Серафима Густавовна, в прошлом жена Владимира Нарбута и Николая Харджиева, в разговор не вмешивалась, но сидела, как на страже, у меня за левым плечом. Однако на этот раз, за год до смерти, дома ее, видимо, не было. Меня впустила женщина средних лет, провела через гостиную, указала на дверь спальни и поспешно, явно по делу ушла дальше по коридору. «Наверно, на кухню», — подумал я.

В спальне, в дальнем углу, сбоку от раскрытого окна, спасаясь от июльской духоты, сидел, откинувшись в кресле, в белом вафельном белье Шкловский, шумно дышал и выглядел как вытащенная на берег глубоководная рыба. Зная, что он плохо слышит, я от двери прокричал:

— Виктор Борисович! Я от Волкова-Ланнита!

Может быть, он и не расслышал, но сориентировался и прерывисто прокричал в ответ:

— Будьте вы все прокляты! Как вы мне надоели!

Ошарашенный, я готов был тотчас рвануть обратно, но давешняя женщина вместе с пожилой напарницей, оттеснив меня, ринулись в спальню, с двух сторон подхватили старика и потащили в гостиную. И ему ничего не оставалось, как начать свой монолог.

Больше всего он говорил о Маяковском, по обыкновению подыскивая новые обертоны для того, что уже не однажды высказал. Но самой книги Волкова-Ланнита, ради которой и была заварена каша, касался лишь мимоходом. А в книге были странности, которых нельзя было упустить в рецензии. Например, оказались тщательно обойдены женщины, небезразличные Маяковскому. И чем ближе они ему были, чем больше для него значили, тем меньше у них было шансов на упоминание. Даже Лиля Брик, которой Маяковский посвятил все собрание сочинений, появилась только на одной фотографии. Но и эта фотография подписана следующим образом: «В. Маяковский, Б. Пастернак, С. Эйзенштейн и другие на приеме японского писателя Тамизи Найто в ВОКСе, 11 мая 1924 г.». Так вот, «другие» — это как раз Лиля Брик и жена Сергея Третьякова, Ольга Викторовна, обезличенная, разумеется, «за компанию».

От коллеги по Библиотеке-музею Маяковского, Владимира Федоровича Земскова, я узнал итоговый афоризм Шкловского о его отношениях с Лилей Юрьевной:

— Мы с Лилей столько враждовали, что уже почти сроднились.

А за три года до последней нашей беседы я слышал Виктора Борисовича на прощании с Лилей Брик на даче в Переделкине. Уже тогда он был очень слаб. С трудом, общими усилиями, его вытащили из машины, помогли влезть по ступеням на веранду, где стоял гроб. Он говорил сидя, медленно, но отчетливо:

— Великого Маяковского разрезали на цитаты и расклеили… Из Маяковского вы́резали великую любовь…

И что же, теперь по умолчанию он поощряет тех, кто вы́резал?

Не думаю, что это Волков-Ланнит взял грех на душу. Такова была тогда установка: если не поносить, то и не упоминать. Скорее всего, редактор настоял, а автор уступил.

Запись я расшифровал, показал Леониду Филипповичу и объяснил, почему не могу из беседы сделать рецензию. По-видимому, он со мной согласился, потому что на подаренной книге написал:

«Самоотверженному интервьюеру (имярек) для пополнения его библиотеки. 23.VII.81».

Владимир Радзишевский


Аннотация

О В.В. Маяковском, его поэзии и характере. О книге Л.Ф. Волкова-Ланнита «Вижу Маяковского».

837
Беседа записана 14 июля 1981 и опубликована 30 января 2017