Виктор Шкловский

От редактора

«В России надо жить долго…» Кто только не повторял это броское заклинание! А Виктор Борисович Шкловский (1893—1984) не только сочинил его, но и сумел оседлать. Так, своего ровесника Владимира Маяковского он пережил более чем на полвека. И все-таки ни до отмены цензуры, ни даже до первых проблесков гласности не дотянул. И хотя говорил много, охотно и вдохновенно, но по-советски четко себя контролировал. Например, подробностей своего эсеровского прошлого не касался. Восхищаясь Горьким-человеком, о Горьком-писателе предпочитал не распространяться.

Демонстративно рубивший наотмашь, он не был лишен и самого обыкновенного лукавства. Николай Харджиев рассказывал, как привел однажды Юрия Тынянова в гости к Шкловскому. Виктор Борисович с распростертыми объятиями принял дорогого ленинградского друга, называл Юрочкой, восторгался его прозрениями, а едва выпустив за дверь, сложил ладони рупором и протрубил в ухо еще возившемуся с галошами его спутнику: «Плохой писатель».

Шкловский поддерживал футуристов, был одним из столпов формализма и наставником «Серапионовых братьев», в литературной студии, сложившейся при издательстве «Всемирная литература», занимался с молодежью теорией романа, читал лекции в Институте истории искусств…

Одно время, скрываясь от ГПУ, жил по чужому паспорту, несколько раз предъявлял его при проверке документов, а потом неожиданно увидел внутри черный штемпель с записью о смерти владельца в Обуховской больнице. Знакомый доктор спрятал его в сумасшедшем доме. Но предупредил: «Только никого не изображайте. Ведите себя, как всегда, — этого достаточно…»

В феврале 1917 года он вывел броневики против Адмиралтейства, где засели правительственные войска. Выжил после ранения в живот на австрийском фронте летом 1917-го. Участвовал в эсеровском заговоре и подготовке переворота летом 1918-го. Из-за женщины стрелялся на дуэли в 15 шагах. Бежал за границу по льду Финского залива в марте 1922-го, дождавшись, когда после оттепели подморозило. Полтора года прожил в эмиграции, где написал книгу «Zoo, или Письма не о любви», покаялся и вернулся. С показной готовностью на рубеже 1930-х годов отказался от идей ОПОЯЗа, перешел на историческую беллетристику. Стал биографом Павла Федотова, Льва Толстого, Сергея Эйзенштейна … Был ярким полемистом, эссеистом, сценаристом, мемуаристом, парадоксалистом, просто острословом… Был прирожденным оратором, импровизатором-метафористом, рассказчиком… И рассказчиком, пожалуй, прежде всего, всегда и во всем.

Выступая, бросал в зал фразы, которые невозможно забыть:

— При нас выпустили столько крови, что по ней могли бы ходить океанские корабли;

— Хлебников был таким уютным человеком, что мог спать в спичечном коробке.

Я услышал их в пересказе Рудольфа Дуганова.

В «Белой гвардии» Михаила Булгакова он — большевистский демон Михаил Семенович Шполянский, в романе В. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» — заглавный скандалист, писатель и филолог Виктор Некрылов, в «Сумасшедшем корабле» Ольги Форш — соединивший в себе все виды литературного дарования Жуканец, в романе «У» Всеволода Иванова — психиатр Матвей Иванович Андрейшин, в «Закрытой книге» Андрея Дмитриева — Новоржевский, в «Орфографии» Дмитрия Быкова — Льговский… Конечно, с понятными оговорками о художественном преображении.

Виктор Дмитриевич Дувакин разговаривал со Шкловским под магнитофон дважды: 14 июля 1967 г. и через год и полтора месяца — 28 августа 1968 г.

Это — самое начало работы Дувакина в новой для него области — устной мемуаристике. Профессионал маяковсковед, он расспрашивал тогда своих собеседников главным образом о Маяковском и тех, кто был с ним тесно связан биографически. Поэтому и Велимир Хлебников, и Александр Блок, и Николай Гумилев, и Сергей Есенин затронуты в беседах со Шкловским лишь попутно и бегло.

Я несколько раз встречался со Шкловским после Дувакина — с октября 1968 года по июль 1981-го. Дважды по настоянию Тамары Владимировны Ивановой, вдовы писателя Всеволода Иванова, записывал воспоминания Шкловского о ее покойном муже. Всеволод Иванов был одним из «Серапионовых братьев». Иногда и Шкловского причисляют к ним. И я спросил, согласен ли он с этим. Виктор Борисович искренне удивился:

— Я был старше.

А рассказ о Всеволоде Иванове подытожил так:

— Мы считали, это будет писатель масштаба Бальзака. Если писатель не получается, виновата или жена, или цензура.

Я не удержался и подсказал:

— Здесь и то, и другое?

— Виктор Борисович ответил как выдохнул:

— Да! Тамара Владимировна трудный человек. Благодаря своей энергии.

На даче Литературного фонда в Переделкине Шкловские занимали второй этаж. На первом жил Алим Кешоков, который по возрасту годился Виктору Борисовичу в сыновья, зато в должности председателя Литфонда занимался распределением дач. Когда я поднялся по крутой деревянной лестнице, маленький Шкловский лежал на огромной кровати, поверх зеленого пледа и перед лицом держал на весу тяжелый том «Анны Карениной» из серии «Литературных памятников». Я сел у изголовья на скамеечку, служившую хозяину ступенькой, чтобы залезать на кровать, Виктор Борисович сел на кровати, поджав ноги, и мы оказались голова к голове. Он говорил — я слушал. Среди прочего он рассказывал о съемках какого-то фильма с таким скудным бюджетом, что пришлось заменить панораму крупными планами. Но от этого получилось гораздо сильнее. Он говорил прерывисто, на коротком, замиравшем дыхании, тихо, а местами и неразборчиво. Я толком ничего не понял. Но дома полистал книги Шкловского и восстановил весь монолог. Речь шла о съемках психической атаки в «Чапаеве» братьев Васильевых.

Да, Шкловский успел так много всего и не по одному разу рассказать, написать и напечатать, что давно уже волей-неволей вспоминал не столько то, что было, сколько то, что он об этом рассказывал и писал. К тому же он слишком хорошо знал, что и как можно и нужно вспоминать. Это знание не гарантировало долгой жизни. Но пренебрежение им укоротило бы жизнь наверняка.

Владимир Радзишевский

Избранные цитаты и материалы

Беседы

786
Проект опубликован 4 ноября 2016