Николай Тимофеев-Ресовский

От редактора

Тимофеев-Ресовский — легенда. И для отечественной истории, и для мировой науки, и для нашего архива. Никакого дополнительного названия публикуемых бесед кроме фамилии автора не требуется, да и вряд ли его возможно придумать. Обаяние и мощь нашего рассказчика вдохновляли коллег и учеников, писателей и художников, вдохновляют и нас, как хранителей и публикаторов его воспоминаний. Беседы эти уже трижды были опубликованы отдельной книгой, но всякий раз не полными диалогами, а в литературной обработке и с использованием не только материалов, записанных Дувакиным, но и многочисленных разрозненных записей С.Э. Шноля, В.И. Иванова, Т.И. Никишановой и других, а комментарии к тексту были составлены в основном М.А. Реформатской и В.И. Ивановым и используются в наших публикациях. Строго говоря, и раньше, и теперь основой являются беседы с Дувакиным, наиболее полные и последовательные. Все прочие материалы, которые есть в нашем архиве, мы подготовим и опубликуем дополнениями к этим беседам.

Этот материал — не только один из самых значимых для нашего собрания, но и самый объемный — 23 беседы с Дувакиным и множество дополнительных фонограмм и материалов. Любопытно, что Дувакин проводил эти беседы тайно, не обозначая свою работу в ежегодных отчетах и используя сэкономленную магнитофонную ленту. Он не знал, как подобного рода беседы скажутся на отношении к нему, и опасался, что записанный материал могли уничтожить. Беседы проходили в Обнинске, и всякая поездка Дувакина, уже пожилого и не очень здорового человека была еще и существенным физическим напряжением для него. Вскоре после смерти Николая Владимировича и за десять месяцев до своего инсульта, ставшего причиной скорой смерти, Дувакин записал собственные воспоминания о встречах. С его слов мы и начинаем этот цикл публикаций.

Воспоминания Дувакина записывала Марина Радзишевская, помогавшая Дувакину во время записи сотен бесед, в том числе и этих. Марина Васильевна по сей день работает в отделе. В подготовке нынешней публикации она также принимала участие.

Виктор Дмитриевич Дувакин: На днях, 28 марта 1981 года, скончался Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, запись воспоминаний которого мы начали 6 января 1974 года, то есть мы работали с ним шесть лет. В сущности говоря, он присутствовал в моей работе уже восемь-девять лет. Я услышал от одного студента по фамилии Чудов, что среди лекторов совершенно особое место занимает Тимофеев-Ресовский. Я не знал этой фамилии. Позже в телефонном разговоре снова выплыла фамилия Тимофеева-Ресовского в беседе с Надеждой Васильевной Реформатской. Я ее тут же попросил: нельзя ли мне с ним познакомиться. Вскоре после смерти [ректора МГУ академика Ивана Георгиевича] Петровского я стал всех спрашивать, кто еще интересен? Много было названо фамилий, и очень фамилия Тимофеева-Ресовского мне запомнилась, потому что как-то так вышло, что в течение сравнительно короткого времени от многих людей я услышал, что есть такой замечательный человек и большой ученый. В частности, года через два мне говорил не помню кто: «Вот кого вам надо записать!» Тогда я еще раз обратился к Надежде Васильевне уже специально, и она ответила охлаждающе: «Его не трогайте: у него недавно умерла жена. И он сейчас поехал по Волге в большую поездку». Это дает какую-то дату. Когда умерла жена?

Марина Васильевна Радзишевская: В 72-м.

В.Д.: В 72-м? Вот это время, с которого я уже в какой-то степени охотился за Тимофеевым-Ресовским. И вместе с тем боялся ему позвонить. Из разговоров с Реформатской, которые были довольно редки, потому что отношения у нас были прохладные, у меня создалось впечатление, что это дряхлый старик, который сейчас вообще чуть живой, что надо успеть его записать. Поэтому когда, уж не знаю, при каких обстоятельствах, я один, без вас, своей помощницы, приехал в Обнинск и разыскал эту улицу…

М.Р.: Лейпунского.

В.Д.: Тогда она, по-моему, как-то иначе называлась [*Свое название улица Лейпунского получила в 1972 году. До этого она называлась улица Солнечная.]. А когда мы приехали потом, она называлась Лейпунского. Тогда было какое-то более нейтральное название. Я забрался на третий этаж и попал в эту маленькую квартирку, и когда вошел очень громоздкий, большой человек (он мне таким показался), то я как-то был немножко ошарашен. Я думал, что увижу ученого, интересного, но старикашку. Не помню точно момента, когда я его увидел, но помню, что его рукопожатие меня поразило, может быть не сразу, а потом. Он очень крепко пожимал руку. Он не был толстяком и не был особенно высок. Мне казалось, что он выше меня, а может быть, и нет…

М.Р.: Выше. И он крепкий такой!

В.Д.: Вот-вот-вот, именно крепкий. Приехавший после путешествия отдыхательного по Волге человек, одним словом, в полном действии. Кроме того, я знал, вероятно, от того же Чудова, что он жил долго в Германии, вернулся, был репрессирован, долго отсутствовал, что он до сих пор не академик и даже чуть ли не доктор. В тот первый раз с ним в квартире была какая-то женщина. Я знал, что жена умерла, так что это не могла быть жена, я думал, какая-то ученица, которая ему помогает сейчас. Но оказалось не так. Это была женщина, приехавшая даже, по-моему, из Средней Азии, не помню ни имени и отчества, ни фамилии, которая у него о чем-то консультировалась. Была ли она аспиранткой или уже ученая, не могу сказать. Так или иначе, она тогда выполняла те функции, которые вы потом выполняли. Я очень долго сидел в эту беседу, дольше, чем когда уже по определенному расписанию мы бывали потом. Приехал рано. По дате наших аннотаций, это было 6 января, день был снежный, не по-зимнему сумрачно. Мы долго сидели, пока стемнело и еще долго, когда уже стемнело. Но непосредственно первого впечатления я не помню. То, что я рассказываю, это не первое впечатление, а синтетическое впечатление первых встреч.

Я старался ему объяснить, кто я и зачем я. То есть, конечно, я что-то уже объяснял по телефону, но никакого представительства заранее у меня не было, того, что я теперь всегда делаю, когда уже разъяснено, кто приедет. Он не понимал долгое время, что, собственно, мне от него надо, может, я и говорил бестолково. Вместе с тем понятно было, что у меня в руках магнитофон. И как-то в одну из первых пяти минут, может быть десяти—пятнадцати минут, я все-таки задал вопрос: «А за что вы сидели?», который как-то поднял у него бровь: какого черта этому молодому человеку старых лет нужно? Однако он стал мне охотно рассказывать, но видя, что я включил магнитофон, сказал: «Нет, нет, нет, вы эту машинку уберите». — «Почему?» — «Потом…» Не помню, в каких это словах было, но стало ясно, что записывать историю его пребывания в местах не столь отдаленных он не хочет. Тем не менее, рассказывать ему было очень интересно, и он увлекся, и скоро увлекся. Хотя это было очень все страшно.

Через некоторое время… вы говорите, по деталям на пленке, что это было после обеда. Мне помнится, что наоборот, вначале. Обед у нас был потом, поданный этой женщиной. Даже помню, что она очень хорошую курицу сварила. Но это было уже, когда много-много-много времени прошло. Иначе, казалось бы, с какой стати меня кормить?

М.Р.: Он нас потом всегда завтраком кормил, когда мы приходили с поезда, не забудьте. Первым делом мы завтракали. А потом еще обедали.

В.Д.: Да. Я уж и забыл.

М.Р.: Ну как же! Приходили — стол уже накрыт. Пили кофе, фирменное блюдо, помните, сырковая масса с ряженкой и вином.

В.Д.: Да-да-да-да. Представьте себе, это у меня выскочило. Я, по-моему, сидел первые часы как-то не очень уютно. Сидели мы почти рядом за столом, у одного угла, так что я смотрел ему прямо в лицо, и не было того впечатления, что он рассказывает, расхаживая по комнате, которое потом было. Совсем по-другому.

М.Р.: «Расхаживая» — не тот глагол, скорее уж «бегая».

В.Д.: Когда он начал рассказывать, то стал расхаживать. А тут он вначале разговаривал со мной, частично разговаривал, частично отмахивался. В общем, я послушался, и магнитофон был отставлен на стул. Дело в том, что потом он последовательно рассказывал свою жизнь и свою деятельность, и уже возвращаться было трудно. В ходе беседы он как-то помягчел и через какое-то время позволил мне магнитофон поставить сюда же, и продолжал разговаривать уже под магнитофон. Правда, это были уже менее тревожные места, но тоже все-таки не подлежащие широкому оглашению.

Потом был рассказ: я родился тогда-то там-то, подробный рассказ о его предках. Это он уже вел тоном рассказчика, причем, расхаживал из угла в угол этой небольшой комнаты, так что я даже немножко нервничал: как будет записываться? Но он говорил громко. И это повторялось потом много раз, так что и у меня было впечатление, как вы сказали: зверь ходит.

М.Р.: Это все говорят. Кто «как тигр», кто… И на панихиде то же самое, и в книжках, где он упоминается.

В.Д.: Очень точно, очень точно. Действительно, как тигр. Он не просто расхаживал, он вышагивал, хотя вышагивать, собственно, было негде. В сущности, небольшая комната. Я помню, он расхаживал, потом о Флёровской гимназии в Москве заговорил и рядом со мной сидел, как-то тише говорил. Так что это, очевидно, зависело от его настроения, состояния, а не от характера того, о чем он повествует. А дальше он как-то наметил, во второй и в третий раз, что будет четыре беседы. После четвертой потребовалось еще. Я задавал вопросы какие-то, не очень продуманные, потому что все мне было мало знакомо. Когда рассказывал он о Флёровской гимназии, можно было вмешиваться, я тут больше был в курсе дела. Иногда, когда он рассказывал о кулачных боях где-то у них, было просто очень интересно. Но это все записано на магнитофон, и тут мне уже прибавлять нечего. К сожалению, наша запись, несмотря на двадцать четыре кассеты…

М.Р.: Тридцать пять кассет, двадцать три беседы.

В.Д.: Двадцать три беседы, да. Несмотря на это, она все-таки не кончена и не полная. Он все время отводил в новые стороны. А так как они были интересны, и я с самого начала понял, что это большой человек, что записать надо, по возможности, всё, то я не брался им руководить. Он плыл так, как ему хотелось. Потом он: «Но тут, надо сказать, три этапа» чего-то или три стороны какого-нибудь вопроса. И постепенно наши беседы разрастались, разрастались и разрастались. И отношения становились все более свойскими и дружескими. Иногда появлялись какие-то люди на время. Но он уже теперь берег нас, если кто-то пришел и отвлекал его, он его большей частью все-таки выставлял.

А первый раз, когда я был, он сказал: «До прихода врача». Меня очень поразило… в сущности, я совсем еще тогда был незнакомый человек. Но когда был врач, «врачиха», как он выражался, и видно было, что она постоянно его пользовала… как-то возник разговор о моем здоровье. Мне было тогда очень плохо, и он предлагал устроить меня в Обнинскую больницу. Но я уклонился, мне предполагалась тогда операция.

А дальше выработался известный ритуал. Мы приезжали…

М.Р.: Мы выезжали в 9.10, приезжали туда около 12 часов.

В.Д.: Да, приезжали в 12. Тут же завтракали после дороги. Он уже все приготовлял, очень радушно, очень просто, учитывая, что Виктор Дмитриевич что-то не ест, а Марине, наоборот, надо. Вообще радушным хозяином себя держал, несмотря на то, что собственно хозяйскую сторону брала на себя Марина.

Дальше постепенно начались его рассказы о своей работе. Он, конечно, не мог рассказывать, не видя людей. А видя нас, понимал, что мы мало понимаем. Поэтому говорил временами популярно, временами более специально. Рассказывая ту или иную сторону своей научной деятельности, какие-то беседы превращал уже в лекции студентам и специальные доклады. В этом смысле его беседы были разного жанра.

Мы постепенно уже появлялись как свои люди. Очень мне запомнилась одна из первых встреч, когда я представил Марину и сказал: «Вот это моя помощница. Так же отнеситесь к ней с полным доверием». Он очень радушно, но вместе с тем позволил себе очень симпатичную вольность: взял ее под подбородок, как делают с девочкой маленькой. Я очень хорошо, просто зрительно это помню, мне не надо вспоминать… Так вот эта «девочка» ловким таким гимнастическим движением как-то изогнулась и выскользнула. Сразу мне тогда вспомнилось четверостишье Маяковского из одного стихотворения для детей, которое было потом напечатано на шоколадках. Нарисован был молодой тигренок и подписано: «Эй, не подходите близко — я тигренок, а не киска». Вот я увидел, что этот тигренок сразу проявил себя. Увидел и то, что это ему импонировало. Если бы этот тигренок в той или иной форме замурлыкал, не знаю, как бы он себя вел. С тех пор, прощаясь, он очень сердечно и уважительно целовал руку, и так продолжалось до конца. Вот эта его такая немножко медвежья душевность мне запомнилась.

Бывало, что он грубил, во всяком случае ворчал. Иногда я чего-нибудь не разбирал, у Марины другие были поводы. Я больше давал поводов, и он что-то такое: «У-у-у-у» — урчал сердито. Иногда это переходило в грубость. И раз или два это меня как-то обидело, даже оскорбило. Вероятно, он это заметил, а может быть, нет. В общем, какой-то выговор сделал гостю. У меня осталось впечатление точное, ясное, хотя не могу сказать, как, в какой это форме было, что прощаясь, он извинился. То ли это было просто очень крепкое рукопожатие… даже ощущение, что он меня поцеловал, хотя этого не могло быть. Одним словом, был какой-то демарш извинения.

Дальше шло все гладко. Все больше, больше его беседы переходили в специальные лекции. Было и так, что меня клонило ко сну во время очень мудрых его рассказов. Он этого никогда не замечал или делал вид, что не замечает.

М.Р.: Ну, что вы!

В.Д.: Возможно, и не замечал, потому что он ведь очень плохо видел.

М.Р.: Он же вам сказал, помните? Вы задали вопрос, а он: «Синьор, вы это проспали».

В.Д.: Может быть, и так. Вместе с тем на вопросы, которые я задавал, если даже они и уводили куда-то в сторону, он давал очень развернутые и большей частью интересные ответы. Ну, ладно, я вроде от Николая Владимировича ушел совсем в сторону, хотя права на это не имею.

Избранные цитаты и материалы

Беседы

Подготовлено при содействии

1536
Проект опубликован 19 февраля 2016
Обновлен 28 сентября 2016 года — Добавлена четвертая беседа.